Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

– Не тут? – Амир постучал кончиками пальцев себе по лбу, удивленный.

– Не-е-ет, парень, знания всегда только в сердце! И ум у человека в сердце! Голова годна на то только, чтобы лишние слова делать! – шаман смеялся долго, со вкусом.

– Экие вы чудные, – покачал головой Амир. – Я-то думал, что здешние элро совсем странные и ни на кого не похожие, а вы, лисьи, еще чуднее! Скажи, а что, правда, что ли, ваш род идет от лисицы, обернувшейся человеком?

– А то! Все так! Отец Земли очень любит лисиц да волков – оттого мы вот и похожи на лисиц.

– Отец Земли – это кто? Это кто-то из Сокрытых? Или вы так зовете Эхаро?

– Не знаю я, о ком ты речь ведешь, да только вот Отец Земли – это тот, кто нашу землю создал. Всю, как есть. С горами, лесами, мхами да болотами. С нами, и Старшими, и со всякими зверями да птицами. Он – Исъян-маано! Все он создал!

– Один-одинешенек, все сам?

– Нет, конечно. Ему его братья-сестры помогали, такие же могучие и сильные. У всех свои имена есть, да без нужды их трепать не следует. Хотя вон ванхайми по именам обращаются к ним, им – можно. Старшие ведь!

– А-а-а-а, так ты о Сокрытых…

– Можешь и так величать, – кивнул шаман. – А вот кто такой этот твой Эхаро, этого я знать не знаю. Это, верно, бог тех земель, откуда ты приехал?

– Ага.

– Ну, та земля далеко, за соленой водой, за морем. Тут такого никто не припомнит.

– И то верно, – Амир вспомнил, что про Айулан здесь и в самом деле не вспоминали.

Разговор постепенно снова увял.

На ночевку Кайлеви сказал не останавливаться да время не терять:

– Гроза завтра будет. Чуешь же, какая духота, как парит? Нам на Ручей до грозы выйти нужно! А ночью и идти сподручнее! У громовых лиственниц остановимся, поесть чего сделаем, отдохнем хорошо – а снова пойдем.

Старик даже не советовался – просто рассказывал, как будет.

Да Амир и не возражал. Не спать по суткам ему не в диковину было.

Громовые лиственницы – это оказалась отдельно стоящая группка деревьев, и правда – сплошь лиственничных, могучих, высоких, только вот со странно разросшимися ветвями, иногда – причудливо изогнутыми, да многие из них носили следы ожогов от молний.

– Грозовое место. Молнии сюда частенько бьют – это место всякие унгээ любят, потому как прятаться тут хорошо во время сильного дождя – и они от небесных копий—молний и пытаются спрятаться, в лиственницы входят или в землю зарываются, когда те, кто превыше, гоняют их. Да только от Сокрытых не ускользнешь – землю, воду, дерево – все насквозь взглядом пронзят!

– А не опасно тут ночевать-то, если, сам говоришь, духи это место больно любят?

– Ну, во-первых, тех, кто сам прячется, особо чего бояться? А во-вторых – сейчас время такое, что самая могучая нечисть, пожалуй, это мы и будем! А чего? И правда! Я колдун, да и ты вроде тоже! Я так вообще на болотах родился, самый что ни на есть болотный уу-тахху22– шаман бережно спускает короб на землю и кивает, мол, давай, не мнись, костер разводить будем, похлебку мастерить, ногам отдых давать!

И не улыбнулся старик ведь даже шире обычного! Вот и понимай, как хочешь, шутит Кайлеви или нет! Подбежала к опустившемуся на землю коробу Тойке, уселась, как наученная, подле – сторожить принялась вещи хозяина. Амир стянул шапку, поскреб макушку – да и в самом деле принялся за костер. Доверился раз – чего теперь!

Тем временем небо – чистое, только легкие облачка плывут перьями – занялось зоревой яркой медью, а ее поверх золотой канителью расцветило и брусничным соком облило – и чем глубже за окоем ныряло солнце, тем ярче и гуще становились закатные цвета.

Высоко над головой проступила в небе бледная серебристая монетка луны – прозрачная и светлая, точно облачко пара. Еще немного – глубокая лазурь украсилась молочными брызгами звезд – будто где-то далеко на небесных полях камлал тамошний шаман, брал миску с белым, душистым, сладким, брал ложку о девяти углублениях, щедро разбрызгивал небесное молоко, и от того сделались звезды в высокой синеве. Сумерки густели, как заправленная кедровой мукой похлебка – незаметно сперва, а потом все больше и больше.

Но темнеть окончательно и не думало – светился по-прежнему теплым светом, ровно что костерок меж серых камней, медным жаром горизонт, сумерки остались синими-синими, не собираясь более чернеть, только ярче стала белизна чуточку ущербной луны.

Вроде и перевалила Макушка Лета, и ночи все темнее становиться должны – а все равно пока что так вот вместо черной глубины ночной. Путникам то и на руку.

Похлебка доварилась быстро – а съелась еще быстрее, хотя оба зачерпывали из котелка чинно, не спеша и строго по очереди. Ополоснули ложки да котелок, дух перевели, на бледные звезды посмотрели – да и отправились дальше. Вперед снова побежала собака, не дожидаясь даже свиста—оклика – видать, заведено у них так со стариком было.

В густых мхах и среди трав загорались ту тут, то там слабые огоньки – светились тонконогие бледные грибы и веточки-гнилушки, странные ночные насекомые сновали в травах, мимо пролетела тяжеловесная ночная бабочка-совка – бестолково мотаясь из стороны в сторону, ткнулась в шапку Амира, оставив на ней бледный след пыльцы, шарахнулась прочь, растаяла в синем киселе сумерек.

Ночной лес не был тише дневного – ночные птицы пробовали голоса, в кустах шуршали ежи и прочая лесная мелочь, предпочитающая ночь, поднялся легкий ветерок, отзывающийся слабым шелестом ветвей в кронах деревьев.

Молодому всаднику много про что хотелось спросить, но Кайлеви бесконечно тянул сквозь зубы еле слышный напев почти без слов, и обрывать этот напев совершенно не было желания. Вдруг это что-то важное и нужное!

Думая о своем и не забывая поглядывать и по сторонам, и под ноги, всадник следовал за шаманом.

Вдруг тот внезапно остановился, оборвал напев и сказал:

– Ну все, пришли.

Словно подтверждая, коротко и негромко гавкнула Тойке – впервые подала голос за вторые сутки.

Амир озадаченно покрутил головой. Лес и в самом деле закончился.

Кайлеви говорил – если всю ночь идти, то к утру к ручью выйдешь. Но то ли они шли быстрее, то ли дед просто подстраховывался – а к месту прибыли они до зари еще.

Деревья и кусты отступили от самого ручья на почтительное расстояние, сочно—зеленый мох сменился почти сплошь серо—белым камнем с бледными бородами лишайника, присыпанный рыжеватыми опавшими иголками.

Сам ручей вырывался бурливым потоком из-под точно таких же сероватых камней. В воздухе пахло солью и чем-то еще, не неприятным, а скорее – странным. В лицо дохнуло влажным теплом.

– Это и есть – Горячий Ручей?

– Да, он самый. Здесь даже лютой зимой на камнях нету снега, зеленеют мхи и лишайники меж камней у самого ложа ручья, а вода его тепла, хоть мойся в ней. А если в мороз глотнуть этой воды – так будто парного молока важенки пополам с кровью оленьей выпьешь. Сил прибавляется и изнутри тепло-о-о!

– Я слышал, в таких источниках вода иной раз бывает негодной для питья.

– В этом ручье она вполне годна, чтобы пить. Солона, правда, и чуть горчит только, будто и в самом деле не вода, а кровь. Но вреда с нее не бывает, даже наоборот. Да ты вон глянь – собака отравы же не станет касаться!

И правда – песочный хвост мелькал уже у воды, Тойке жадно хватала пастью бурные струи, то ли решив напиться, то ли поиграть.

Юноша принялся осматриваться.

Старик же деловито потопал в обход основной тропки, ведущей к ручью – да, она там была, правда, едва заметная, а все же.

– Ну, я тут вот обоснуюсь, как надо – позову. Можешь пока чем душе угодно заняться, только под руки не лезь, – Кайлеви кивнул на плоскую округлую площадку почти над самым истоком ручья. На этой площадке – Амир задумался,